Весной 1904 года в Ужду въезжает всадник в мужском бурнусе. Спутники зовут его Си Махмуд Саади, и никто из встречных не догадывается, что под именем молодого талеба скрывается двадцатисемилетняя женщина, рождённая в Женеве в семье, бежавшей из России.
Через несколько дней она запишет увиденное. Через полгода она погибнет. Через четыре года её записи выйдут книгой в Париже, а ещё через три в эти самые ворота войдут французские войска, и Марокко, которое она застала, исчезнет навсегда.
Её звали Изабель Эберхардт. Ниже её глава об Ужде в русском переводе, а перед ней несколько слов о том, кем надо было быть, чтобы всё это увидеть.
Женщина, которую в Марокко знали как Си Махмуда
Изабель Вильгельмина Мари Эберхардт родилась 17 февраля 1877 года в Женеве и была незаконнорождённой. Её мать, Наталья Эберхардт де Мёрдер, происходила из состоятельной семьи, жившей в Москве, и была замужем за русским генералом Павлом де Мёрдером, сенатором и советником царя. У супругов было трое детей, и для них наняли домашнего учителя: Александра Трофимовского, бывшего православного священника, расстригу, анархиста и нигилиста.
Около 1871 года Наталья оставила мужа и уехала с учителем в Швейцарию. Изабель родилась там шесть лет спустя. Трофимовский так и не признал её официально, хотя отцовство считалось очевидным.
В доме под Женевой говорили по-русски, и воспитание она получила такое, какого не получали девочки её времени. Трофимовский презирал школу, церковь и государство, зато учил детей языкам: французскому, русскому, немецкому, латыни, греческому и арабскому. К двадцати годам Изабель читала Коран в оригинале и переписывалась с алжирскими офицерами, представляясь мужчиной.
В 1897 году она впервые приехала в Северную Африку и больше уже не смогла оттуда уехать надолго. Она приняла ислам, вступила в суфийское братство Кадирия, взяла имя Си Махмуд Саади и стала одеваться как мужчина. Не ради маскарада и не только ради безопасности: мужская одежда была пропуском в мир, закрытый для европейской женщины, в завии, на постоялые дворы, в мужские разговоры у костра, туда, где и происходило всё, что она хотела видеть.
Скандал был громкий. Европейские колонисты считали её позором белой расы, французская администрация подозревала в шпионаже, слухи приписывали ей кальян, вино и любовников. В 1901 году в оазисе Бехима на неё напали с саблей и едва не убили. На суде она просила пощадить нападавшего. Французы, разобравшись, выслали её из Алжира, и вернуться она смогла, только выйдя замуж за Слимана Эхнни, алжирского солдата французской армии, который дал ей гражданство и право жить там, где она хотела.
Она писала быстро, на полях жизни, в седле, в лихорадке, часто в нищете. Именно эта манера и делает её тексты такими: она не сочиняет очерк для парижского журнала, она фиксирует, что бьёт ей в глаза.
📗 Её книга «Notes de route» вышла в Париже в 1908 году, через четыре года после её смерти. Мы выложили её целиком: скачать оригинал на французском, бесплатно, формат EPUB.
Фильм о ней, целиком
В 1991 году о ней сняли художественный фильм: австралийско-французская постановка Иэна Прингла, Изабель играет Матильда Мэй, генерала Лиоте играет Питер О'Тул. Картина идёт полностью и доступна бесплатно.
«Isabelle Eberhardt», 1991. Язык английский. Если плеер не открывается, фильм лежит на YouTube по прямой ссылке. Это художественная версия её биографии, с вольностями: то, что она видела на самом деле, читайте ниже, её собственными словами.
Весна 1904 года: страна, которая рассыпается
Чтобы понять её главу об Ужде, нужно помнить, куда именно она приехала.
Марокко в 1904 году разваливалось. Молодой султан Абд аль-Азиз потерял восток страны, в горах Таза сидел самозванец Бу Хамара, которого называли Роги, казна была пуста, а султанское войско месяцами не получало ни жалованья, ни хлеба. Ужда, последний марокканский город перед алжирской границей, оказалась забита беженцами, дезертирами и голодными солдатами.
Именно этот город она и увидела: не экзотическую восточную сказку, а место, где голод сорвал с людей всё наносное.
Ужда, какой она её увидела
Дальше идёт её текст. Перевод сделан с парижского издания 1908 года, глава датирована Тлемсеном, 27 марта 1904.
Ворота, которые запирают на закате
Она подъезжает к городу через равнину Ангад, и первое, что видит, это стена.
И вдруг оливы расступаются. Встаёт высокая тускло-белая стена, неприступная, угрюмая, пробитая мощными сводчатыми воротами. Это Ужда.
Сидя или полулёжа на земле, ворота стерегут аскеры, солдаты махзена, в алых куртках и алых шешиях. Равнодушные, с пустым взглядом, они смотрят, как мы проезжаем, и рассеянно отвечают на наш салам.
Когда сядет солнце и муэдзины протянут первые ноты призыва, ворота Ужды закроются, скрипя на старых железных петлях. Ключи отнесут в касбу, к амелю, и там они пролежат до рассвета. От заката до восхода Ужда будет отрезана от остальной земли, и ни один человек не сможет ни войти в неё, ни выйти.
А сразу за воротами её встречает то, о чём путевые очерки той эпохи писать не привыкли.
Едва мы минуем свод, запах хватает за горло: густой, составной, из гнили, мускуса, падали и вымоченных олив.
Мы въезжаем в грязь и разложение, между стоячих луж, убранных зеленоватым налётом, где гниют нечистоты, дохлые животные, мерзкий мусор и тряпьё.
Толпа
Здесь у неё появляется наблюдение, ради которого стоит читать весь текст: город ведёт себя не так, как положено городу ислама.
Вместо тишины и сосредоточенности других городов ислама здесь плотное шумное копошение, толпа, которая мечется и катится по уличной жиже. Кажется, будто над Уждой прошёл лихорадочный ветер. Люди торопятся, те самые, от кого ждёшь медленной, важной поступи.
Они теснятся, толкаются. По каким срочным делам, куда, если уже вечер и ворота вот-вот неумолимо запрут?
Дальше она разглядывает эту толпу по лицам, и получается срез всей страны разом: горожане, кочевники, женщины, дети, солдаты.
Какая смесь племён, лиц, одежд! Горожане из Феса или из самой Ужды, в джеллабах тонкого сукна, лица белые и бесстрастные, взгляд хитрый и надменный... Кочевники в землистых лохмотьях, в тюрбанах и капюшонах, с чётками на шее, профили правильные и жёсткие, зато более знакомые и более располагающие... Оборванные, жалкие женщины, закутанные в старые хаики из грязной шерсти, волочащие по грязи свои шлёпанцы...
Между прохожими, шмыгая мышиными стайками под ноги лошадям, носятся тучи попрошайничающих детей, наглых и всё же учтивых, с милыми мордашками, с длинными ласкающими глазами...
И вывод, который сегодня прочитали бы как приговор колониальной эпохе, а написан он был за три года до прихода французов.
Всё это говорит разом, бранится, поёт, смеётся, шутит... Потому что в этом городе гнили и нищеты, в последний час дня, царит веселье, веселье странное и зловещее, которое довершает мрачность зрелища и делает его страшным.
В этом деланом веселье есть и безумие, и отчаяние, а шутки, звучащие очень громко, жестоки или непристойны.
Ночь
Ночью она снова едет через город, к французской военной миссии, и город становится совсем другим.
Теперь, в непроглядной тьме, странный город ещё более бредов и ещё более мрачен.
Беготня продолжается, ещё лихорадочнее, фантастический бег призраков, с дрожанием фонарей в цветных стёклах, бросающих длинные полосы красного, зелёного, синего света на гладкую поверхность луж, откуда всплывают и лопаются пузыри, будто грязь закипает.
Площадь, один из рынков, неровная, изрезанная смрадными канавами и кучами отбросов. В углу свалены два или три собачьих трупа: живые псы подходят их обнюхать, а потом в ужасе убегают, поджав хвост, с долгим смертным воем...
Хлеб
Самое сильное место главы. Голод у неё не описан, а услышан.
Со всех площадей, изо всех переулков поднимается стонущий однообразный вопль: «На пути Господнем, хлеба!», «Ради Сиди Абделькадера Джилани, хлеба!» А за рынком, в темноте, голос, покрывающий все прочие, бесцветный голос слепого, без конца вбивает одни и те же слоги в монотонный рваный напев: «Кто подаст мне хлеба ради Сиди Яхьи!»
И это имя, Сиди Яхья, покровитель Ужды, возвращается припевом и звучит с такой жёсткостью, что нищая мольба в конце концов становится свирепой и угрожающей.
Здесь только глава об Ужде. В книге ещё оазис Фигиг, Южный Оран и тунисский Сахель.
Париж, 1908. Издание, которое собрал Виктор Баррюкан из её бумаг, уцелевших после наводнения.
Забрать книгу бесплатно →Пёс за пять су
Наутро она видит, как армия распродаёт сама себя: четыре тысячи голодных солдат ушли из города искать обещанный хлеб, а оставшиеся сбывают снаряжение.
И всё же сегодня по городу ещё бегают люди, с криком распродающие ненужные ружья и куртки цвета крови. Они сбывают их с каким-то ожесточением, за любую цену, с руганью и насмешками над бессильным и лживым махзеном. Их ненависть прорывается среди бела дня.
А затем на рынке разыгрывается сцена, которую хочется считать выдуманной, настолько точно она сообщает состояние страны за три года до конца.
Вдруг среди старьёвщиков рослый, красивый, загорелый солдат в алой куртке поднимает на вытянутых руках ощетинившегося, воющего пса, держа его за загривок. Во весь голос, подражая торговцам, он насмешливо кричит: «Пёс за пять су, азизи! Хороший сторож, этот хоть не врёт!»
И все понимают оскорбительный намёк на лживый махзен. Гром хохота, а отпущенная собака удирает, яростно лая.
Солдат султана публично шутит, что пёс честнее султанской власти, и рынок хохочет. Через три года эта власть тут закончится.
Другая Ужда
И вот тут её текст переворачивается. Тот же самый город на закате оказывается совершенно иным.
И вдруг, когда солнце садится, багровое в океане зеленоватого золота, Ужда, в этих дальних кварталах, где уже не кишит голодный люд, Ужда поднимает свои покрывала траура и ужаса, Ужда улыбается, бело-розовая, стянутая сарацинскими стенами с изящными зубцами и шелестящими оливковыми рощами. Всё смолкает: единственный человеческий звук, древний, как ислам, медленный призыв муэдзинов, падающий с большой высоты на сосредоточенность живущих.
Ночует она в завии, обители суфийского братства, и это единственное место в городе, где нет ни грязи, ни крика.
Как во сне, в полудрёме, я вдруг слышу голос, многолюдный и поначалу невнятный, потом поднимающийся до прозрачного звучания гобоя и очень медленно, очень мягко истаивающий вздохом: это айсауа молятся и поют свой зикр в целомудренной тишине ночи, которая скрывает гниль вещей, страдание и низость людей.
Люди завии, замечает она, слишком умны, чтобы принимать распри махзена близко к сердцу: они хотят жить, как жили предки, и тихо направлять дела верующих, не заботясь о том, кто там сейчас владеет Магрибом.
Прощание
Финал главы стоит того, чтобы прочитать его дважды.
И всё же, со всеми своими противоречиями, Ужда, грязная, голодная, продажная, Ужда, город гниения и смерти, оставила мне одно из самых глубоких и самых сильных африканских впечатлений. Я уехала, не убегая, почти нехотя, храня тоскующую память о тех редких мгновениях, когда она словно украдкой показывалась мне спокойной и улыбающейся, с печальной красотой низложенной принцессы, в самом сердце марокканского ужаса и марокканских руин, в этой стране, где всё дремлет и всё медленно рушится под равнодушными взглядами людей, которые не пробуют бороться с исчезновением и не верят в человеческую силу...
Что было дальше
Она уехала из Ужды в конце марта 1904 года. Вернувшись осенью из поездки к марабуту с лихорадкой, она лечилась в военном госпитале алжирской Айн-Сефры. 20 октября к ней приехал муж, они сняли глинобитный домик. На следующий день город накрыл паводок.
Здесь стоит пояснить, потому что звучит невероятно: она погибла в пустыне от воды. Айн-Сефра стоит в русле сухой реки, вади. Ливень в горах Атласа наполняет такое русло за считанные минуты, и по нему идёт вал, который сносит всё на своём пути, а глинобитные стены от воды попросту расползаются. Гибель от внезапного паводка в Сахаре не парадокс, а обычное дело: воды там мало, но приходит она сразу вся.
Муж выжил. Изабель Эберхардт погибла в двадцать семь лет, её тело нашли под рухнувшей балкой, вокруг плавали размокшие страницы рукописи.
Её бумаги собрал и издал журналист Виктор Баррюкан, и в 1908 году в Париже вышли «Notes de route. Maroc, Algérie, Tunisie», куда вошла и глава об Ужде.
В марте 1907 года французские войска вошли в Ужду. Это был первый шаг к протекторату, установленному в 1912 году. Город, который она описала, с воротами, запиравшимися на закате, и ключами в касбе у амеля, перестал существовать через три года после её визита.
У этого совпадения есть продолжение, о котором стоит знать. С осени 1903 года Эберхардт была связной генерала Юбера Лиоте, командовавшего в Айн-Сефре и готовившего французское продвижение через границу. Того самого Лиоте, который в 1912 году станет первым генеральным резидентом Франции в Марокко. Её поездка в Ужду пришлась ровно на это время, и очерк, который вы только что прочитали, писался человеком, связанным с французской армией. Как её выслали из Алжира после покушения, как она вернулась и почему в итоге стала работать на тех, кто вскоре заберёт эту страну, разобрано в отдельном расследовании: Изабель Эберхардт и генерал Лиоте, блог «Марокко: культурный шок».
«Notes de route. Maroc, Algérie, Tunisie», Париж, 1908
Полный текст книги на французском языке: Ужда, оазис Фигиг с его ксурами и войнами за воду, Южный Оран, тунисский Сахель, завия Бу-Саады. Формат EPUB, 2,4 МБ. Ссылка приходит на почту.
Скачать оригинал →Словарь
Слова, которые встречаются в её тексте и не нуждаются в переводе для того, кто живёт в Марокко, но нужны остальным.
Махзен это султанская власть, правительство и весь его аппарат в доколониальном Марокко. Амель это наместник султана, управляющий городом или округом, именно ему уносили ключи от городских ворот. Аскер это солдат султанского войска, а шешия его красный войлочный головной убор.
Завия это обитель суфийского братства, одновременно школа, странноприимный дом и центр влияния. Зикр это формула поминания Бога, у каждого братства своя. Айсауа суфийское братство, основанное в Мекнесе. Сиди Абделькадер Джилани это багдадский святой XII века, основатель братства Кадирия, к которому принадлежала сама Эберхардт, а Сиди Яхья покровитель Ужды, его мавзолей стоит в оазисе под городом.
Хадар это коренные оседлые горожане, беррания чужаки и пришлые, и противопоставление этих двух слов в её тексте объясняет всё, что происходит на улицах. Гебала горные племена севера, из которых набирали султанские отряды. Махалла султанский военный лагерь или армия в походе. Роги самозванец, здесь Бу Хамара, поднявший восстание против султана.
Фондук это постоялый двор с торговыми складами, гербаджия водоносы (от слова герба, бурдюк), диффа угощение для гостя, млахфа женское покрывало, кусок ткани, обёрнутый вокруг тела. «Двор чудес», с которым она сравнивает улицы Ужды, это парижский квартал нищих и мнимых калек, ставший нарицательным после Гюго.
Зачем это читать сегодня
Ужда сейчас спокойный университетский город на алжирской границе, куда русскоязычные жители Марокко попадают редко. Тем интереснее держать в голове, что сто двадцать лет назад это было место, где ворота запирали на закате, а на рынке продавали собаку в насмешку над правительством.
И ещё одно. Эберхардт писала о Марокко изнутри, приняв его веру, язык и одежду, и при этом не переставая видеть в нём и грязь, и жестокость, и голод. Она не выбирала между восхищением и отвращением, а оставляла оба чувства рядом, в одном абзаце. Это, пожалуй, самая честная интонация, какую вообще можно найти в книгах европейцев о Магрибе.
💬 Комментарии